Крутейшее интервью крутейшего писателя

But I’m more interested in — and in some ways more frightened at the moment by — the existential problems arising out of what’s been called the Dialectic of Enlightenment. People like Anthony Giddens and Bruno Latour have been talking for decades about late or liquid modernity: what happens when the traditional axes of self are cut loose. For example, people no longer define themselves so much by their family name; we’re all singleton individuals. We know where we come from, but we don’t for the most part see “The Name” as a living entity to which we add. Likewise we are from a place, but we don’t any more expect to be born, live, and die within a couple of kilometers of that location, and we don’t define our identity by our village in the way that our forebears did. The same phenomenon is occurring with religion, profession, or trade — almost every traditional domain of human identity. Any one of these things — even all of them — might still be important to you, but at the same time they’re less absolute than they once were. The distance from one coast of the United States to another might be vast to walk, but it’s a day in a plane.

An Interview with Nick Harkaway: Algorithmic Futures, Literary Fractals, and Mimetic Immortality / Los Angeles Review of Books

Narratives are flavors and moods. When you go to a place — especially if it’s huge and alien and unfamiliar — you come back and you pick two or three things that happened there that convey your experience. And some places are so big and huge and alien that that’s all anyone can do, even the people who live there. Narratives are compressed expressions of identity, cross-sectional slices. They can tell you things you need to know, but like any section or map, they do not tell you everything. We’re seeing a huge rush of narratives right now that purport to be all you need to know to deal with any problem. Trump is the king of that — “Make America Great Again” — but he’s far from the only one. For example, “creative destruction” was all the rage a while ago. There are so many, and they come and go. Some of them are actually useful and valid. Some of them are nonsense. But any theory that says that human life is about only one thing and everything else flows from it … handle with care.

Я читаю прямо сейчас последнюю книжку Харкуэя Gnomon – это отличная, хоть и несколько излишне многословная, литература. И, кажется, у великого Гибсона действительно появился продолжатель.

Еще очень хорош язык Черномырдина, в котором принципиально очень подло, с хитрецой, не согласуется ничего: ни падежи, ни синтаксис, ни логические связки (союзы сочинения используются вместо подчинения и наоборот). Слова в речи Черномырдина не согласуются не от неумения — напротив, от слишком большого умения, но весьма своеобразного. Это тоже яркий пример кукуйского языка. Черномырдин хочет что-то сказать, но одновременно хочет что-то скрыть. Он начинает говорить, но еще не закончив фразу, в самом ее начале, вдруг пронзительно осознает, что если он сделает еще шаг, то станет жертвой, рабом логических структур, и тогда ему не вырваться: он будет вынужден сформулировать некоторое высказывание, которое будет иметь юридическую силу необратимой синтагмы. За это придется отвечать: суть керигмы модерна в том (да и керигмы вообще), что за каждое высказывание говорящий и делающий несет абсолютную личную ответственность. Но именно этого Черномырдин не хочет делать ни при каких обстоятельствах. При этом, если он вообще промолчит, и не подаст голоса, не будет хотя бы крякать, хрипеть или имитировать речь, его могут принять за бессловесное животное, за предмет (за газовую трубу, за объект) и использовать против его воли — например, переставить, как тумбочку. Соответственно, он должен подавать признаки филологической жизни, но так, чтобы ускользнуть от ответственности за высказывание.

Черномырдинский кукуйский язык — это классический ортодоксальный язык археомодерна, где все совершенно непонятно в целом, но понятно по частям. Мы интуитивно угадываем, что он хотел сказать, ухватываем смысл. Стоп! Почему мы ухватываем смысл? Потому что мы тоже принадлежим к кукуйскому народу, к условиям археомодерна, и мыслим и говорим именно по-кукуйски. Все, включая всех присутствующих и всех живущих в России, и по-другому мыслить мы не можем. Это означает, что мы, строго говоря, в научном и медицинском смысле, бредим. Все, что мы считаем сном или бодрствованием, не является ни тем, ни другим — это общее неразрывное, сплошное поле русского бреда.

Александр Дугин – “Археомодерн

Вот ты становишься президентом, не важно сейчас, насколько плохим. И вот через 30 лет два обрыгана снимают видос с реакцией на твои пьяные выходки. И все, что от тебя остается в вечности – не развал СССР, возрождение России, 1990-е и так далее, а вот это видео.