Еще очень хорош язык Черномырдина, в котором принципиально очень подло, с хитрецой, не согласуется ничего: ни падежи, ни синтаксис, ни логические связки (союзы сочинения используются вместо подчинения и наоборот). Слова в речи Черномырдина не согласуются не от неумения — напротив, от слишком большого умения, но весьма своеобразного. Это тоже яркий пример кукуйского языка. Черномырдин хочет что-то сказать, но одновременно хочет что-то скрыть. Он начинает говорить, но еще не закончив фразу, в самом ее начале, вдруг пронзительно осознает, что если он сделает еще шаг, то станет жертвой, рабом логических структур, и тогда ему не вырваться: он будет вынужден сформулировать некоторое высказывание, которое будет иметь юридическую силу необратимой синтагмы. За это придется отвечать: суть керигмы модерна в том (да и керигмы вообще), что за каждое высказывание говорящий и делающий несет абсолютную личную ответственность. Но именно этого Черномырдин не хочет делать ни при каких обстоятельствах. При этом, если он вообще промолчит, и не подаст голоса, не будет хотя бы крякать, хрипеть или имитировать речь, его могут принять за бессловесное животное, за предмет (за газовую трубу, за объект) и использовать против его воли — например, переставить, как тумбочку. Соответственно, он должен подавать признаки филологической жизни, но так, чтобы ускользнуть от ответственности за высказывание.

Черномырдинский кукуйский язык — это классический ортодоксальный язык археомодерна, где все совершенно непонятно в целом, но понятно по частям. Мы интуитивно угадываем, что он хотел сказать, ухватываем смысл. Стоп! Почему мы ухватываем смысл? Потому что мы тоже принадлежим к кукуйскому народу, к условиям археомодерна, и мыслим и говорим именно по-кукуйски. Все, включая всех присутствующих и всех живущих в России, и по-другому мыслить мы не можем. Это означает, что мы, строго говоря, в научном и медицинском смысле, бредим. Все, что мы считаем сном или бодрствованием, не является ни тем, ни другим — это общее неразрывное, сплошное поле русского бреда.

Александр Дугин – “Археомодерн

Вот ты становишься президентом, не важно сейчас, насколько плохим. И вот через 30 лет два обрыгана снимают видос с реакцией на твои пьяные выходки. И все, что от тебя остается в вечности – не развал СССР, возрождение России, 1990-е и так далее, а вот это видео.

Один лишь дедушка Путин

Прочитал, наконец, статью Суркова, с которой все так носятся.

Сама статья — очень слабая и поверхностная дугинщина, как будто В.Ю. очень хочет, чтоб его взяли в Южинский кружок, но и кружка уже давно нет, да и сам В.Ю. там никому не нужен. В тексте без литературного стиля Александра Гельевича остается только полугипнотическое завывание представителя политической элиты про вечного Путина, великого Бога-Императора на Золотом Троне.

Попытка забрать термин «путинизм» у противоположного лагеря, превратить в описательную характеристику, едва ли сработает: слишком сильна ассоциация с истеричными полудурками, да и что такого уникального? «Умение слышать и понимать народ, видеть его насквозь, на всю глубину и действовать сообразно — уникальное и главное достоинство государства Путина».

Умение слышать и понимать народ, видеть его насквозь, на всю глубину и действовать сообразно — уникальное и главное достоинство государства Трампа. Меркель. Макрона. Орбана. Мэй. Мадуро.

Неубедительно. Со слушанием беда, с пониманием еще хуже.

Вот настоящая проблема: гипноз Суркова автоматически трансформируется в легализацию застоя. Описания видения будущего по-прежнему нет. Задаешь вопрос: «А дальше-то что?» . В ответ все тот же бубнеж про уникальность строя, пути(на) и крепость в осаде.

Это если еще не вспомнить, что как только представители власти начинают говорить, что все идет по плану, то все рушится.

Хорош разве что тейк про вмешательство в мозг: «Чужеземные политики приписывают России вмешательство в выборы и референдумы по всей планете. В действительности, дело еще серьезнее — Россия вмешивается в их мозг …».

Впрочем, как мы поняли на примере одной восточноевропейской помойки на границе с Россией, «от противного» как национальная идея нежизнеспособна.

Сразу после смерти Децла слетелось огромное количество падальщиков, от Дмитрия Борисова и прочих Малаховых до маразматичной бабки Пугачевой. И вот от этого мне как-то грустно.

Не знаю, каким уж голосом поколения был Децл, я, в основном, помню постоянные шутки и бесконечные надписи на стенах “Рэп – кал” (рядом со значком анархии, естественно) и “Децл – лох”.

Но вот “Мои слезы, моя печаль” или “Вечеринка у Децла дома” прочно влиты в мою картинку нулевых, средней школы, “Пепси – пейджер – Эмтиви” и всего такого.

А голосом поколения были скорее “Рабы Лампы” какие-нибудь.

Обычно максимально сдержанные “Ведомости” иногда дают натурально Ъ:

– Как считают по канализации?
– Там объемы же сливаются, их можно померить, примерно известно, сколько расходует один человек. А по электроэнергии считать невозможно, потому что крадут. Очень сложно устроенная система.

– А на говне не крадут?
– Может быть, и на говне промышляют, но мы этим не занимались.

Социолог Симон Кордонский: «В переписи населения нет предпринимателей»

Сразу после хорошей книжки Тима Вейнера про историю ФБР сразу начал его же книжку про историю ЦРУ. Там прям сразу тоже отлично:

On the same day that President Truman signed the CIA Act of 1949 into law, Willard G. Wyman, the two-star general now running the agency’s Office of Special Operations, told American immigration officials that a Ukrainian named Mikola Lebed was “rendering valuable assistance to this Agency in Europe.” Under the newly approved law, the CIA smuggled Lebed into the United States.
The agency’s own files described the Ukrainian faction led by Lebed as “a terrorist organization.” Lebed himself had gone to prison for the murder of the Polish interior minister in 1936, and he escaped when Germany attacked Poland three years later. He saw the Nazis as natural allies. The Germans recruited his men into two battalions, including the one named Nightingale, which fought in the Carpathian Mountains, survived past the end of the war, and remained in the forests of Ukraine to haunt Secretary of Defense Forrestal. Lebed had set himself up as a self-proclaimed foreign minister in Munich and offered his Ukrainian partisans to the CIA for missions against Moscow.
The Justice Department determined that he was a war criminal who had slaughtered Ukrainians, Poles, and Jews. But all attempts to deport him ceased after Allen Dulles himself wrote to the federal immigration commissioner, saying Lebed was “of inestimable value to this Agency” and was assisting in “operations of the first importance.”
The CIA “had few methods of collecting intelligence on the Soviet Union and felt compelled to exploit every opportunity, however slim the possibility of success or unsavory the agent,” the secret agency history of the Ukrainian operation notes. “Émigré groups, even those with dubious pasts, were often the only alternative to doing nothing.” So “the sometimes brutal war record of many émigré groups became blurred as they became more critical to the CIA.” By 1949, the United States was ready to work with almost any son of a bitch against Stalin. Lebed fit that bill.

Tim Weiner – Legacy of Ashes